ТЕЛО (Борис Иоселевич 2) / Проза.ру

https://proza.ru/2021/04/29/785
ТЕЛО


ТЕЛО было шикарное, щедро просматриваемое со всех сторон, и на него, как на маяк, шли корабли дальнего и каботажного плавания, а, случалось, и целые флотилии.


Капитаны разных рангов наносили ТЕЛУ визиты вежливости, после чего к нему допускался младший командный состав и те из матросов, кто отлично проявил себя в боевой и политической подготовке.


Зато дискриминированная и, следовательно, большая часть плавсостава, не желая мириться с подобной, по их мнению, несправедливостью, затаила обиду, стараясь, по мере сил и возможностей, нарушать запрет, не брезгуя ни шантажом, ни подкупом своих командиров. Перемеживая, таким образом, угрозу кнута с обещанием пряника, отстранённые выговорили себе право доступа к ТЕЛУ в неурочное время, когда официально считалось, что ТЕЛО отдыхает от трудов праведных и может располагать собой по собственному усмотрению.


Тогда и происходило то, что на языке греческих осин именуется оргией, а на юридическом сленге наших берёзовых веников — развратными действиями, подпадающими под статью Уголовного кодекса. А судить было за что, ибо не ведающая удержу матросня вела себя так, будто ей по цымбалам этот самый кодекс. ТЕЛО же, извиваясь в ТЕЛОдвижениях, сводило с ума и побуждало к противоправным действиям самых строгих моралистов, честные намерения которых оказались бессильными перед силой не зависящих от них обстоятельств.


– Как же так,– вопрошали они, воздев затуманенные грязными мыслями свои чистые очи к небу,– как же так, господа адмиралы, контр-адмиралы и прочие контрики, мы усердствуем до изнеможения в ревущих сороковых, а отрицательные наши коллеги в это время позорно пьянствуют в кубриках, и в «наказание», которому можно только позавидовать, им достаётся в полное распоряжение ТЕЛО, тогда как мы вынуждены довольствоваться экскурсионным обслуживанием.


На всех не угодишь и за каждым не поспеть. И вот жёны, уверенные, что их мужья самоотверженно борются со стихией на просторах мирового океана, неожиданно получают сведения очень похожие на правду, после чего начинают преследовать ТЕЛО, натравливая на него пограничные катера и даже акул.

И ТЕЛО исчезло.


Думали навсегда. Но однажды эскадренный миноносец «Беспалый», возвращаясь с боевого дежурства, напоролся на ТЕЛО и с двумя глубокими пробоинами был срочно этапирован в сухой док для стационарного лечения. После случившегося суеверные моряки стали обходить ТЕЛО стороной, как Бермудский треугольник, разве что какой-нибудь прыткий брандыхлыст или отпетый шаромыга, да и то перед досрочным списанием на берег, отважиться в безумии на непредвиденное. Но ТЕЛУ, привыкшему к паблисити и поклонению, этого показалось недостаточно, и оно постепенно увяло, как увядает всё, что, в той или иной мере, остаётся невостребованным.

Борис Иоселевич

Легкий флирт (Борис Иоселевич 2) / Проза.ру

ЛЁГКИЙ ФЛИРТ
Марина нарушила супружескую верность на шестом году замужества, с опозданием непростительным для двадцатипятилетней женщины, издёргавшись, измаявшись, почти разуверившись.

С теми, кто приходит после третьего звонка, не бывает иначе. По большому счёту, до цели они так и не добираются, а редкие исключения лишь подтверждают правило: счастливые законов морали не соблюдают. Было бы весьма заманчиво проникнуть в тайну такого несоответствия, но разгадка не предусматривается на ограниченном пространстве нашего рассказа.

Зато в поисках крайнего такие скромницы преуспевают. И находят обычно у себя же под боком. Именно муж оказался тем ужастиком, без которого никакое самооправдание не показалось бы убедительным. И надо признать, что в нашем с Мариной случае, он заслужил и суд и судью. Его возможности полностью разошлись с идеалами, формируемые в нас обществом: ни пристойного жилья, ни «тачки», а заграничные курорты, как, впрочем, и отечественные, представлялись досужим вымыслом больного воображения. И то немногое, на что был способен в постели, выпадало в мутный осадок, в котором без следа размывались неуловимые крупицы удовольствия. Мудрено ли, что Марине приходилось прибегать к успокоительным уколам, ставшим, в интересующее нас утро, причиной её непоявления на службе.

Всё началось с банального опоздания. По обыкновению, расчёт на общественный транспорт не сработал. Марина тормознула, в медленном, как лента транспортёра, потоке машин подвернувшуюся «пролётку» и плюхнулась на пахнущее свежей кожей сидение рядом с владельцем. Приметливый взгляд, подсознательно ищущей искушения женщины, мгновенно оценил и благородную седину, и изысканный прикид, и манеру поведения человека, знающего цену себе и принадлежащей ему вещи. Чем-то неуловимым напомнил он Марине телегероя её юности, так и не откликнувшегося ни на одно из её писем-призывов.

Охотно признавая за собой несколько милых недостатков и множество серьёзных достоинств, с годами Марина научилась оценивать такое соотношение реалистически. С тех пор, как случайные взгляды случайных мужчин перестали задерживаться на ней со щекочущим самолюбие постоянством, даже ревность мужа, прежде вызывавшая раздражение, показалась ей вполне уместной. И хотя ещё не была готова смириться с мыслью, что всё позади, далеко в будущее заглядывала с опаской.

Неизвестно, какие аргументы наша героиня сумела предъявить, будто сошедшему с рекламной паузы владельцу «вольво», но тот, резко отклонившись от заданного курса, неожиданно припарковался у знаменитой высотки — предмета гордости, любопытства и зависти горожан. Проворный лифт, со скоростью участившегося дыхания, вознёс Марину в поднебесье и опомнилась только тогда, когда за ней защёлкнулся замок элегантной, под стать хозяину, холостяцкой явки. Страх, как наручники, сковал Марину. Но, напросившись в гости к судьбе, не мечутся в поисках запасного выхода.

Всё дальнейшее происходило в строгом соответствии с логикой событий. Как и предполагалось, приятный во всех отношениях господин выказал себя чрезвычайным докой по части женских интимностей, не позволив ни собраться с мыслями, ни разыграть возмущение той поспешностью, с какой, подмяв Марину под себя, в мгновение ока разрушил годами копившиеся в ней, как гной в ране, стереотипы целомудрия. «Господи,– страдала душа Марины,– неужели я в таком позорном виде предстала перед тобой? Если, из-за моего атеизма, я не могу рассчитывать на спасение, то хотя бы на помилование»…

В распахнутое в август окно отчётливо просматривался силуэт городской ратуши с поникшим на древке флагом и неподвижными стрелками, застывшими, как показалось Марине, в минуте молчания перед страшной бездной, куда швырнул её неумолимый разврат.

Плыть по течению приятней, чем противоборствовать ему. Безвольную, смирившуюся Марину прибило, наконец, к берегу, мечтать о котором казалось ей непозволительной смелостью. Попытка осознать, что испытывает в сей вожделенный миг, привело лишь к путанице. Искомые тонкости смазывались, отчасти из-за обилия впечатлений, отчасти из-за волнения, вполне объяснимого: происходящее с нами впервые представляется невозможным, тогда как всё последующее — недостаточным. Встреча с незнакомым телом — езда в незнаемое. Оно, как неизвестная страна, где каждая новость любопытна, а подробность — интересна.

Но не всякая радость в радость. Несопоставимость возможностей ведущего и ведомой такова, что даже робкая попытка слабейшей стороны согласовать свои возможности с навязанными ей желаниями, обречена на бесславье. В чём в полной мере довелось испытать Марине. Мечтавшая о слиянии не только тел, но и сердец, с горечью осознала, что послужила лишь техническим исполнителем на пиршестве у чужой плоти. Нелегко давшаяся правда отрезвила её. Понимая, что ничего изменить не сможет, попыталась измениться сама, но и эта иллюзия быстро растаяла. Вместо сладостного и долгого, поражение оказалось, до неприличия, вульгарным и, до смешного, коротким.

О том, что партнёр ею насытился, Марина догадалась по ослабевшей хватке его рук и потухшему взгляду. Так гаснет в тёмном подвале спичка, едва осветив мрачные своды. Но более всего разочаровал Марину не столько неизбежный финал, сколько странно-непредсказуемое поведение «совратителя», так и не снизошедшего хотя бы до формального общения с нею. Поматрасил — и бросил. А ведь, казалось бы, что стоило этому типу раскошелится на комплимент, пускай не искренний, но своевременный.

Она одевалась не спеша, как бы оставляя мужской догадливости возможность проявиться хотя бы с опозданием. Но зажатый в тиски отработанного автоматизма, «тип» отреагировал, судя по всему, с привычной, в подобных ситуациях, последовательностью: в виде объёмистой, как показалось Марине, пачки денег, опять же в полном молчании, то ли положенной, то ли уроненной им на пол. Ошеломлённая хамством и щедростью, Марина с достойным похвалы изяществом преодолела возникшую неловкость, восприняв происшествие, как нечто само собой разумеющееся и потому не стала отказываться от случайного дара, скрыв тем самым настоящую причину той лёгкости, с которой уступила зову плоти. Не растолковывать же утонувшему в самодовольстве самцу, что неловкость вызвана обычным для возвышенных натур несовпадением мечты и действительности. Уж лучше выглядеть в его глазах проституткой, чем дурой.

Ни торопиться на службу, ни возвращаться прежде времени домой не имело смысла. Но и бесцельно бродить по улицам, словно ошалевшим от непредсказуемой даже для лета жары, ей тоже не улыбалось. Марина забрела в пустующее кафе в надежде перевести дух, но молчание кондиционера не обещало спасительной прохлады. Поневоле внимание её привлёк единственный посетитель: расположившийся в дальнем углу симпатичный морячок, напоминающий сложением афишную тумбу, устремивший на неё глаза, полные печали и надежды. Похоже было, что увольнительная подходила к концу, не сулящему радостных воспоминаний. В ожидании заказа, Марина разглядывала его незаметно, как из засады, понимая, что и он занят тем же. Доказательство чему не замедлил предъявить. Прикинув, видимо, что церемонии излишни, а может и надеясь не упустить случайно подвернувшийся шанс, морячок, прихватив недопитую чашку кофе, перебазировался за её столик, не испросив на то позволения. Марина растолковала его поведение двояко: на флоте не занимаются эстетическим воспитанием молодёжи, но не исключала и того, что позорное клеймо, оставленное супружеской изменой, столь явственно отпечаталось на её челе, что желающие полакомиться могут не стесняться в выражении своих намерений.

С развязностью будущего флибустьера, берущего на абордаж беззащитные судёнышки, морячок попытался овладеть пока не ею, а её вниманием. И ему, осознала Марина, наверняка удалось бы и то и другое, окажись менее расторопным владелец «вольво». Ничего не подозревающий морячок, смущенно улыбаясь, выпалил, видимо заранее подготовленную и не однажды использованную фразу:
– Гляжу и думаю, чей это одинокий парус белеет? А ведь два паруса — флотилия. Поплывём вместе?
– Куда-а, миленький?
– Открывать Америку или что-нибудь ещё.
– Что-нибудь ещё мы действительно могли бы открыть,– рассмеялась она.– Но ты, мальчик, поплывёшь в свою Америку один, потому что свою я уже открыла и называется она остров Невезения.
– Слыхал о таком в океане, – упорствовал морячок.– И как вам там показалось?
– Не самое худшее место на земле.
– И все-таки, чем?
– Тем, что даёшь, когда просят, и берешь, когда дают.
– Давать дело нехитрое. А вот брать… Как часто вам это удавалось?
– Так часто, как мне этого хотелось, – Марина строго поглядела в лицо наглецу.– Например, сегодня.– И, приоткрыв сумочку, наклонила так, чтобы морскому волку удобно было оценить содержимое. Ничуть не преуменьшая опасность такого хвастовства, Марина, тем не менее, не смогла удержаться, дабы поубавить молодой спеси. И произвела ожидаемое впечатление.

Присвистнув от восхищения, морячок отклонился на спинку стула. Заметно было, как сходит с него волна напускного воодушевления.
– Выходит, и на суше бывают сильные штормы, иначе, откуда такое щедрое вознаграждение? А, может, за особые услуги? О таких я наслышан, но сам не встречал. Хотя у нас есть механик, так он…
– Успокойся, мальчик, я не нашла вознаграждение щедрым. Да и услуга пустяковая. Так, лёгкий флирт.
Борис Иоселевич

Игра воображения (Борис Иоселевич 2) / Проза.ру

https://proza.ru/2021/04/20/418
ИГРА ВООБРАЖЕНИЯ


экзерсис, навеянный романом Эм. Эрсан «ЭММАНЮЭЛЬ»



Проснувшись, я долго не открывал слипшихся глаз, словно стараясь удержать убегающий сон, но сладостные ощущения ночи не покидали меня, желая вернуть истощенному телу его недавнюю силу.


С правой от себя стороны, я ощущал нервную бархатистость женской кожи — женщина пошевелилась, но осторожно, чтобы не разрушить ожидание, — сосок ее был холоден, как нос собаки, — и так же преданно и ласково упирался в мою руку. Её губы, коснувшись моего лица, быстро пробежали от скулы ко рту и впились в него с таким страстным нетерпением, какое, наверное, предшествует новому желанию прежде, чем успевает зафиксировать отключённое сознание.


– Я хочу, – прошептала женщина. – Хочу! Слышишь?


Она целовала меня. Её губы оббегали моё тело с такой быстротой, как будто им было нипочём любое пространство. И хотя всё, что я мог принести на алтарь её ненасытности, было принесено, не откликнуться на этот зов я не мог, как не может сытый не протянуть голодному, оставшийся после трапезы, кусок хлеба.


– Я хочу! – настаивала она. – А ты?


– Я тоже, Эмманюэль.


– Запомнил, – улыбнулась она.


– Это самое лёгкое, из всего, что было сегодня ночью.


– Запомнил! – повторила она с вызовом и с вызовом же добавила: – И не забудешь! Это я тебе обещаю.


Она взобралась на меня — самая прекрасная в мире всадница — и, слегка подпрыгивая на восставшей из пепла плоти, оглядывала меня с высоты своего пьедестала, как полководец поле, счастливой для себя битвы: не как покорённая женская добродетель, а как гордость, взявшая ещё одну, прежде недоступную высоту.


– Эмманюэль! – лепетал я. – Эмманюэль!


– Боже мой! Боже мой! Чем увлекается нынешняя молодёжь!


Проходя мимо моей кровати, мама подняла валявшуюся на полу книгу и, не скрывая ярости, швырнула её о стену, выплюнув мне в лицо нечто такое, что могло бы выразить всю меру её презрения и негодования к увлечению сына.

– Опять эта шлюха не даёт тебе покоя!

– Но мама...

– Я твоя мама уже шестнадцать лет. Пора подводить итоги. К сожалению, они весьма и весьма неутешительны.


– Ты опоздаешь на работу, мама.


– Я опоздала к тебе на помощь, а это куда страшнее. Вместо Толстовского «Детства, отрочества, юности» — университеты госпожи Эрсан, превращающей даже бананы в предметы эротического насыщения.

– Но и Толстой...


– Не прикасайся к святыням! – взвизгнула мама, и дверь за нею захлопнулась.


Я жалел маму не только потому, что она страдала по пустяковому, в сущности, поводу, но и по причине того, что обожаемые ею классики писали о том же, и я ничуть не сомневался, что в молодости, как до замужества, так и после развода с отцом, ей тоже снились эротические сны, и она играла своим телом, как музыкант на любимом инструменте.


Я склонялся к тому, что в Эмманюэль её раздражала не вседозволенность, а возведение недозволенного в ранг добродетели. Эмманюэль, в отличие от моей матери, ничто не страшило. Смелость Эмманюэль передавалась моим сверстницам. И мне оставалось проверить справедливость своего предположения, чему препятствовала моя робость. Храбрость посещала меня лишь ночью, когда ничто, кроме постели, не ведало моих тайн и, парализующих волю, желаний.


Нелли была годом старше меня. В её глазах я выглядел сопляком, а мать — старухой. Она так и говорила: «Старуха сказала... Старуха сделала»... Нелли были известны девяносто девять, кажется, способов или — что, одно и тоже, — позиций. Но пользовались мы значительно меньшим их числом из-за моей, полагаю, неловкости и малоопытности.


После того, как однажды в кино мы увидели стонущую от страсти диву, Нелли тоже начала стонать, что сбивало меня с толку, вероятно потому, что у неё это получалось хуже. Но в каком-то смысле нас это уравнивало: моя неопытность компенсировалась её неумением изображать страсть. Подсознательно я осознавал, что чувства наши не настоящие, но, не ведая настоящих, довольствовался теми, что попадались под руку, не догадываясь, что очень скоро, скорее, чем можно было предвидеть, мы с Нелли забудем друг о друге, вытеснив настоящее в область несбыточного. Это непредвидение полностью оправдалось.


Нелли любила глядеть на меня нагого: «Да ну её, старуху, вместе с Толстым»! Я тоже любовался ею обнажённой, а потому охотно соглашался: «Конечно, ну»!


Мама собрала неплохую библиотеку, несчастливая семейная жизнь обеспечивает литературе куда больше читателей, чем всеобщая грамотность.


– И всё это ты читал? – удивлялась Нелли.


– Не всё, но многое.

– Называй меня Эмманюэль, ладно?

– Кто бы спорил.


На полках стояли авторы, перечисляя которых, я как бы использую их авторитет в противостоянии с мамой, почему-то уверенной, что в чувства своих персонажей они вкладывали всё, что угодно, даже революционный пыл, но только не эротику.


Стерн Лоренс, Лакло Шадерло де, Толстой Лев Николаевич и его однофамильцы, Мопассан Ги де. Братья Гонкуры /вот уж хитрецы!/, Стендаль, Бальзак, Мериме, Доде Альфонс, Густав Флобер... Горький Алексей Максимыч... «Декамерон», едва не забытый мною, хотя уроки и советы, из него извлечённые были ничуть не менее эффективными, чем те, что позднее преподнесла «Эмманюэль».

Во время чтения «Сафо» Альфонса Доде меня поразили слова одного из персонажей, сказанных о героине. Цитирую: «Ах, если бы вы видели её двадцать лет назад! Высокая, стройная, красиво очерченный рот, высокий лоб... Руки, плечи ещё худоваты, но это как раз подходит к Сафо... Какая женщина! Какая любовница! Какое наслаждение доставляло её тело, какой яркий огонь можно было высечь из этого камня, что это была за клавиатура — ни одной западающей клавиши»!..


Прочитав и перечитав эти строки, я бродил по улицам, ища «стройных, худых, с красиво очерченным ртом», и, представьте, все, кто попадался навстречу — за весьма редкими, а потому казавшимися особенно комичными исключениями — полностью соответствовали написанному, и я страдал от того, что пребывая физически в полушаге от идеала, бесконечно далёк от него по причинам психологического и, следовательно, решающего свойства.


А вот крик души другого персонажа, обращённый всё к той же женщине: «Я видел во сне, будто я с тобой на улице Аркад, на большом диване. Ты была раздета, и ты безумствовала, ты стонала от восторга под моими ласками»... Краткость эротического описания — родная сестра сексуального возбуждения. Шестнадцатилетний мальчишка закрывает глаза и видит «большой диван». Да и сейчас я вижу его ничуть не менее явственно, хотя куда более спокойно: возраст!


Но главное в НАСТОЯЩИХ КНИГАХ то, о чём не решаются сказать авторы, пишущие ненастоящие книги о ненастоящей любви. Любовь, безусловно, связывает мужчин и женщин, но связь эта слишком слаба, чтобы выдержать непосильную нагрузку, в которую оборачивается для чувства наша неблагодарная ежедневность. Лишь похоть и разврат /секс по-нынешнему/ выступают в роли цементирующего элемента самой надёжной закваски. Юные Ромео и Джульетта способны погибнуть от любви, но долго прожить любовью — вряд ли. Без сомнения, они бы стали искать утешение на стороне, спасаясь от тирании повседневности. И речь не о том, на что обречен человек в силу своего богатства или бедности, а о том, что обреченность, как бы задана свыше, и пытаясь разорвать её, свёрнутую в кольцо, мы не всегда понимаем, что попытки — удачные или нет — увлекают в пропасть вне зависимости от того, притягивают нас звёзды или простыни.


Но не бывает худа без добра. В пропасть разврата можно падать бесконечно, в чём, собственно, главное его очарование. Добродетель — жёсткая, как покрытая булыжником мостовая, ударившись о которую уже не надеешься на спасение.

Борис Иоселевич

Гуамбошарамбо (Борис Иоселевич 2) / Проза.ру

https://proza.ru/2021/04/10/332
ГУАМБОШАРАМБО

/ пустячок в одном действии /


ДЕЙСТВУЮТ:

Врач-гинеколог от всех болезней.

Пациентка.

Мужчина-переводчик, потом женщина-иностранка.

Женщина-иностранка, потом мужчина-переводчик.



Кабинет врача. Обстановка бесцветная, стерильная.
Кроме внешнего входа, виден второй, внутренний,
в операционную. Оттуда выходят врач и пациентка.


ВРАЧ /выпроваживая пациентку /. А жаль, была бы прекрасная малышка. Этакая суперфлю.


ПАЦИЕНТКА. Суперфлю? Это...


ВРАЧ. Нечто такое же волшебное, как её несостоявшаяся мама. Она бы тоже приходила ко мне. Сначала с вами, потом одна.


ПАЦИЕНТКА. Ах, доктор, дети нынче обходятся дороже врачей.


ВРАЧ. До свидания, милая. Не без удовольствия снова встречусь с вами.


Пациентка уходит. В дверь просовывается голова мужчины.
Из-за его плеча выглядывает женщина.


МУЖЧИНА. Здравствуйте, доктор. Видите ли...


ВРАЧ. Не слепой. Надо полагать, вы супруг этой дамы. Поздравляю с роскошным выбором, но при осмотре ваше присутствие не обязательно.


МУЖЧИНА. Я не муж...


ВРАЧ. Тем хуже.


МУЖЧИНА. Но без меня...


ВРАЧ / пытается вытолкать его за дверь /. Без вас... Без вас...


МУЖЧИНА. .. у вас ничего не получится.


ВРАЧ. У меня? Хо-хо-хо! Только что получилось. /Продолжает выталкивать /.


МУЖЧИНА / отбиваясь /. Эта дама иностранка.


ВРАЧ / от удивления отпускает мужчину /. Вот даже как! / кланяется даме /. Женщин у меня навалом, но иностранные ни разу... /снова кланяется /. Для меня это большая честь, мадам. Кто бы мог подумать, такая реклама! / снова кланяется /. Я сгораю от научного нетерпения / мужчине /. Чего она на меня уставилась?


МУЖЧИНА. О чём я и толкую, доктор! Она иностранка и ни бельмеса не сечёт не по-своему.


ВРАЧ / подозрительно глядит на мужчину /. Но вы, надеюсь...


МУЖЧИНА. Пока нет.


ВРАЧ. А кто?


МУЖЧИНА. Переводчик.


ВРАЧ. Что вы переводите, если она всё время молчит. Может, немая?


МУЖЧИНА. Исключено, доктор. Те, кто имел с ней дело, уверяют, что её надо разговорить, а потом делай с ней всё, что захочешь. Но у нас такая служба, доктор, что приходится переводить и молчание.


ВРАЧ. Тогда переведите, о чём она молчит в данную конкретную минуту.


МУЖЧИНА. Она молчит об аборте.


ВРАЧ /задумчиво /. Значит, кто-то всё-таки её разговорил... Но что ей мешает сделать у себя на родине? Кто мне ответит, если она молчит?


МУЖЧИНА. Отвечу я. Она боится разоблачения. Тонкая женская психика.


ВРАЧ. Все женские тонкости мне знакомы, можете не сомневаться. Сначала думают, что делают хорошо, а после догадываются, что получилось ещё хуже. Кстати, откуда она такая эмансипированная?


МУЖЧИНА. Из Гуамбошарамбо.


ВРАЧ. Это страна или полуостров?


МУЖЧИНА. Материк.


ВРАЧ. Наверно потому, что мужчины всё время матерятся. Их можно понять: не успевают оглянуться, а уже надо делать аборт.


МУЖЧИНА. Там едят анчоусы.


ВРАЧ. Мне доводилось слышать, правда, краем чужого уха, будто анчоусы возбуждают, но кого именно, мужчин или женщин, дослушать не удалось. А в Бразилию от них попасть можно?


МУЖЧИНА. У них всё можно, но никому не нужно. Им хватает своего. Зачем искать где-то, когда дома без дела лежит. Кроме того, у них виртуальные расхождения. Бразилия находится сбоку, а в Гуамбошарамбо ходят наискосок.


ВРАЧ. Вот и шла бы на абортаж у себя дома. Может у них дерьмовые врачи?


МУЖЧИНА. Дерьма хватает. А есть ли среди них врачи, сказать не берусь. Кроме того, правительство запретило аборты, ибо замыслило увеличить население с последующей перепродажей на другие континенты и конгломераты. Иные способы получения доходов им неизвестны.


ВРАЧ. Как я погляжу, не все там подряд дураки.


МУЖЧИНА. Со стороны, может, так и покажется, но изнутри всё видится наоборот.


ВРАЧ. Правильней сказать «на аборт». Тогда пусть изнутри им кажется то, что со стороны видится на аборт. Кстати, когда у них последний раз проводились демократические выборы?


МУЖЧИНА. Последний раз? Никогда. А когда предпоследний, не знаю.


ВРАЧ. Они, что же, приходят к власти сами по себе?


МУЖЧИНА. Иногда сами, а иногда по себе.


ВРАЧ. С точки зрения тех, кто сам по себе, вполне разумное решение. Как называется их страна?


МУЖЧИНА. Гуамбошарамбо.


ВРАЧ. Теперь вспомнил, но забыл, какая часть света?


МУЖЧИНА. Материк.


ВРАЧ. Но хоть матерятся прилично?


МУЖЧИНА. Похоже на то, поскольку не переводимо.


ВРАЧ. Понимаю, в чём, собственно, сложность. Когда хочет, то не может, когда может, нет желания. Придётся взять себя в руки, а вздумает материться, притворюсь, что без переводчика ни бельмеса. /Оценивает взглядом мужчину /. Хотя и с переводчиком тоже. Но, поскольку вы уже здесь, раздевайтесь. /Тот в ужасе / Чего уставились на меня? Или тоже без перевода ни бум-бум?


МУЖЧИНА. Я... Я... Я...


ВРАЧ. Не я же...


МУЖЧИНА. Зачем?


ВРАЧ. Таким нехитрым способом дадим ей понять, чего от неё требуется.


МУЖЧИНА. У них в Гуамбошарамбо так не принято.


ВРАЧ. Пусть примут.


МУЖЧИНА. Что примут?


ВРАЧ. То, что не принято.


МУЖЧИНА. А что не принято?


ВРАЧ. Я вам толкую не про то, что, а про то, где.


МУЖЧИНА. Но и про то где может быть не про то что.


ВРАЧ. В Гуамбошарамбо. Там в присутствии нас женщины раздеваются?


МУЖЧИНА. Сколько угодно и даже с удовольствием.


ВРАЧ. Тогда пусть приступает... Гуамбошарамбо.


МУЖЧИНА. Доктор, вам прекрасно даются иностранные языки. Я заучивал это словечко две недели.


ВРАЧ. Когда дают, беру. В молодости я мог провести с женщиной целую ночь, а сейчас на каждую не более получаса. Иначе заболтает и уйдёт не расплатившись.


МУЖЧИНА. И мы с дамой тоже так думаем.


ВРАЧ. Откуда вам известно её мнение на этот счёт?


МУЖЧИНА. Мы обменялись с ней молчанием.


ВРАЧ. О чём же она молчит?


МУЖЧИНА. Она молчит о том, что ей нужна гарантия на случай, если...


ВРАЧ. Если то, что она думает, гарантии ей не понадобятся. Да и вообще, какие могут быть гарантии, особенно иностранцам? Чем можем, тем поможем. А если можем не всё, то не оттого, что не можем, а потому, что лучше хорошо не сделать, чем плохо отказать.


МУЖЧИНА. Гуамбошарамбо.


ВРАЧ. Именно. И если вам покажется, что у нас свои законы, то будете правы. Они не самые лучшие, а потому мы охотно раздаём их другим. О чём ещё она молчит?


МУЖЧИНА. О том, что её муж в Гуамбошарамбо, заплатит столько денег, сколько попросите, но лучше проявить скромность, чтобы не остаться без ничего.


ВРАЧ. Без чего ничего?


МУЖЧИНА. Без всего ничего.


ВРАЧ. Стало быть, если ей вздумается / показывает на пальцах, что может вздуматься женщине /, я ничего не получу?


МУЖЧИНА. Получите. Ещё как получите!


ВРАЧ. Это угроза?


МУЖЧИНА. Пока что нет.


ВРАЧ. Хорошенькое дело, получать вместо денег угрозы. Разве умертвить пациента не требует умственных, моральных и физических усилий? От женщины, особенно иностранки, можно ждать любых сюрпризов. Я по своим, не иностранкам,
проверил. Приходит, вроде всё, как у всех, а там...


МУЖЧИНА. Что там?


ВРАЧ. Не спрашивать надо, а платить.


МУЖЧИНА. Но правила на Гуамбошарамбо не позволяют женщине...


ВРАЧ. Если ей не позволено, ещё не значит, что она не позволит. Во всяком случае, у нас всё происходит именно так, поскольку у каждой страны свои гуамбошарамбо. Не говоря о том, что материмся не хуже. А потому льготы, на которые намекает, пусть примет обратно. Ничего льготного мы не предоставляем. Даже смерть должна оплачиваться, как продолжение жизни в неосознанном состоянии.


МУЖЧИНА. Постарайтесь, чтобы от вас ушла живой, а какой вернётся к мужу, пусть беспокоится тот, кому это интересно.


ВРАЧ. Согласен, врач не должен страдать оттого, что пациентку постигла неудача. Деньги при ней?


МУЖЧИНА. А как же, всё её при ней. И много.


ВРАЧ. Много, это сколько? / мужчина шепчет ему на ушко /. А вы с искрой.


МУЖЧИНА. Есть, малость.


ВРАЧ. А они конвертируются?


МУЖЧИНА. А как же, в конверте. Всё, как положено.


ВРАЧ. А сколько положено?


МУЖЧИНА. Мы договоримся. Мне десять процентов после вычета налогов.


ВРАЧ. Тогда пускай раздевается. Десять процентов много. Или вы согласитесь быть не причём, или я придумаю дополнительные услуги. О чём она молчит?


МУЖЧИНА. Она хотела бы сначала увидеть вас в деле.


ВРАЧ. Эти папуасы до такой степени оборзели, что переходят даже непроходимые границы. Я пока не Миклухо-Маклай, возиться с нею не стану. Я тороплюсь. Время, которое у нее есть, это деньги, которые я не получил.


МУЖЧИНА. Гуамбошарамбо.


ВРАЧ. Не исключено. Возможно, она хочет увидеть у вас то, что я увижу у нее. Я правильно перевёл ее молчание? / пристально глядит на мужчину /. Садитесь в кресло.


МУЖЧИНА. В какое?


ВРАЧ. Других, кроме гинекологического, у меня нет. Пройдите в операционную.


МУЖЧИНА / в панике /. Не пойду... Не надо... Я согласен рожать!


ВРАЧ. Ну и денёк выдался! Кто не может, хочет, а кто может, не хочет.


Мужчина кричит и жестикулирует.


ВРАЧ. Вы кто, переводчик? Тогда молчите. А то иностранка подумает, что беременны вы, а не она. / Заталкивает мужчину в операционную /.


МУЖЧИНА. Откуда вам известно, что она подумает, если молчит.


ВРАЧ. Такая у меня профессия, чтобы понимать молчание женщины.


Женщина с любопытством наблюдает за ними. По её лицу, сначала испуганному, потом настороженному, и, наконец, восторженному, видно, что происходящее чрезвычайно её занимает. Особенно в те минуты, когда доносятся стоны и пыл борьбы. Появляется врач, вытирая вспотевший лоб. А вслед за ним — мужчина, точнее, то немногое, что от него осталось. А уж если быть совсем точным, женщина, лишь отдалённо напоминающая недавнего переводчика. Врач галантным жестом приглашает в операционную иностранку. Теперь уже бывший мужчина, с чисто женским азартом, переходящим в экстаз, предаются наблюдению. Когда же вместо иностранки, в сопровождении врача появляется мужчина, лишь отдалённо её напоминающий, бывший переводчик устремляется к нему, восторженно пожимая руку. Однако их попытку обменяться поцелуями врач пресёк.


ВРАЧ. Не отвлекайтесь, вы ещё не расплатились.


ОБА. «Удивительно! Неповторимо! Доктор, вы гений»!


Врач смущён, но недоволен.


ВРАЧ. Не отвлекайтесь.


ПЕРЕВОДЧИК /бывшая иностранка /. Браво, доктор, вы перевернули мою жизнь вверх дном.


ВРАЧ. Валаамова ослица заговорила! Теперь, когда мы можем общаться напрямую, должен предупредить, что люблю лесть, особенно оплаченную. Все остальное, мелочь.


ИНОСТРАНКА /теперь переводчик /. Вы правы, мелочь, но очень, очень, очень приятная. / Отводит врача в сторону /. Скажете, доктор, вы не могли бы этой шлюхе /кивает на бывшего переводчика / сделать аборт? Муж у неё страшно ревнивый. Узнает, убьёт.


ВРАЧ / потрясённый / Гуамбошарамбо!


ИНОСТРАНКА / теперь переводчик /. Прямо в яблочко!

КОНЕЦ

Борис Иоселевич

Камала Харрис: секс, наркотики, Белый дом

https://sobesednik.ru/politika/20210322-kamala-harris-seks-narkotiki-b?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com&utm_campaign=dbr
Sobesednik.ru рассказывает 5 историй про первую темнокожую женщину на посту вице-президента СУмение дать, чтобы взять, умение взять, чтобы дать, плюс комплиментарная физиономия, которой прощают всё, что не прощают некрасивым, обычный путь из постели на важные посты и должности, но поскольку это не прихоть, а неизбежность, то и требовать от неё больше, чем даёт, и меньше, чем берёт, просто глупость, простительная фантазёрам, но не реалистам.

Источник: https://sobesednik.ru/politika/20210322-kamala-harris-seks-narkotiki-b?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com&utm_campaign=dbr
© Sobesednik.ruША

(no subject)

ДИСПУТ


Простите, уважаемый, где-то здесь собирается симпозиум о свободе и демократии?


– …


Вы что-то сказали? Простите, не расслышал. Надо полагать, вы здешний распорядитель?



Молчите, но почему? Если вас сковывает укоренившаяся привычка к осторожности, уверяю вас, вы не правы. Сейчас всё можно и всё разрешено. Хоть головой об стенку, но только своей. То есть, в пределах допустимого. Не нас учить, какие допуски мы можем себе позволить, хотя делать на этом основании вывод, будто мы с вами законченные демократы, было бы преждевременно. Но, так или иначе, наслышаны об этой прекрасной даме и кто знает, может кого-нибудь из нас она одарит своей благосклонностью.


– …


Ваше упрямство, коллега, не может не удивлять. Скажите, наконец, хоть что-нибудь. Я пришёл на диспут, а вы вынуждаете меня произносить монологи. И не глядите так, будто вы кролик, а  я человек с ружьём. Я пришёл не за вами, а к вам. Задумаемся, если мы столь враждебны друг к другу в кулуарах, сумеем ли мы найти общий язык на симпозиуме?


– …


Вы что-то сказали? Значит, послышалось. Впрочем, важно  не то, что не слышу вас, а то, что вы слышите меня. Готов с вами согласиться, демократия лучшее из всего, что можно было придумать, и худшее из того, что удалось осуществить. И не следует искать виноватых. Виноваты все, но вины нет ни на ком. Наделить человека благами, не научив ими пользоваться, всё равно, что разрешить слепому ношение оружия. Хотя, с другой стороны, такое ли это благо? Лично я полон сомнений. Все эти свободы и права человека нужны нам, как корове лишнее копыто. Разве что для хвастовства: ах, какие мы свободные и независимые! А чем плохо зависимому, спрошу я вас? Сужу по себе. Ем обильно. Сплю сладко, особенно, когда не один. Прикажут — исполню. Забудут приказать напоминать не стану. С собственной совестью в ладах, даже, когда её провоцируют. Ибо уверен, подлость по принуждению подвиг, достойный прощения. Впрочем, при желании можно отнести это к издержкам зависимости. Лес рубят щепки нужны. А независимый? Обязан озаботиться пропитанием. Страдает бессонницей. Жена стерва. Место, на котором приспособился, со стороны может и покажется тёпленьким, а так жжёт, будто правдаБлюдцы развели под ним костёр. Да и гарантий безопасности независимость не обещает: кто не со всеми, тот может пострадать. 


– …


Давайте, уважаемый, начистоту. Я вас понимаю, но и вы поймите меня. Ищу единомышленников, а наталкиваюсь на глухие двери. Что из того, что вы праведник? Праведниками вымощена дорога в ЯД Вашем. Или идеалист? Из тех, кто верит, что мимо них пройдут, не заметив. А что если вы нетрадиционной политической ориентации: и вашим, и нашим, и всем, кто попросит? Как это я вас сразу не раскусил! Эй, гражданин, куда вы его уносите?


Манекен? – работяга  в изношенном комбинезоне охотно воспользовался возможностью передохнуть и, заодно, расплеваться с мучавшей его тайной.– На склад готовой продукции, куда же ещё! Манекенов у нас завались и всех задействуем в чрезвычайных ситуациях, как-то выборы, референдумы, митинги поддержки. Таково указание. Их задача обеспечивать массовость. Народ обыкновенно задействуется в небольших массовках, но не безмолвствует, а урчит, как пустой желудок. Времена, когда для этой цели сгоняли всех подряд, ушли. Всё-таки демократия. Но необходимость осталась. А потому, когда сообщают, что в митинге участвовало десять тысяч человек, это означает, что три четверти из них — манекены. И когда нас упрекают в отсутствии оппозиции, манекены весьма кстати. Как может отсутствовать то, что торчит у всех на виду? При подсчёте голосов манекены автоматически причисляются к воздержавшимся, хотя, странным образом, воздержание всегда на пользу тому, чья победа определилась задолго до финиша. Короче, они именно то «молчаливое большинство», которое уверенно, что молчание, как золотой запас в государственном банке, можно конвертировать в любую валюту.


Но ведь на симпозиуме не обойтись без дискуссий. Как же в таком случае?


И об этом позаботились. Новинка политического сезона говорящий автомат. Всякие резолюции, обращения, призывы его парафия. Особая роль ему отводится в пропаганде нашего образа жизни за границей. И прежде мы пытались объяснить, почему у нас не так, как у других. Но автомат доказывает куда убедительней, что не мы не такие, как все, а все — не такие, как мы.


И где можно побеседовать с этим чудом  либеральной политтехнологи?


В зале заседаний. Как раз сейчас там заканчивается его монтаж.


Борис Иоселевич

Застенчивые афоризмы (Борис Иоселевич 2) / Проза.ру

https://pЗАСТЕНЧИВЫЕ АФОРИЗМЫ

Лесть не роскошь, а средство продвижения.

Чужой опыт, присвоенный и усвоенный, обходится дешевле, и, к тому же, не считается кражей.

Скромность подразумевается, а скоромное торжествует.

Не надо придумывать больше, чем хочешь понять. И не надо понимать больше, чем можешь придумать.

Так мало надо, что порой кажется лишним, уже имеющееся.

Когда семь раз стараешься отмеривать. чаще всего режешь по живому.

Всё новое обыкновенно скрывается в ворохе старья.

Дурью маяться, всё равно, что с судьбой лаяться.

Сквозь месиво бессмысленности всегда ощущаешь гордость, даже если новая мысль принадлежит не тебе.

Чего одни добиваются опытом, другие шепотом.

Демократия стреляет в ногу, а попадает в сердце, тогда. как деспотизм, стреляет в сердце, а попадает в ногу. Ваш выбор?

Смотреть противно, зато слушать одно удовольствие.


БОРИС ИОСЕЛЕВИЧroza.ru/2021/03/28/1197

(no subject)

ИГРА ВООБРАЖЕНИЯ

 

экзерсис, навеянный романом Эм. Эрсан «ЭММАНЮЭЛЬ»

 

Проснувшись, я долго не открывал слипшихся глаз, словно стараясь удержать убегающий сон, но сладостные ощущения ночи не покидали меня, желая вернуть истощенному телу его недавнюю силу. 

С правой от себя стороны, я ощущал нервную бархатистость женской кожи — женщина пошевелилась, но осторожно, чтобы не разрушить ожидание, — сосок ее был холоден, как нос собаки, — и так же преданно и ласково упирался в мою руку. Её губы, коснувшись моего лица, быстро пробежали от скулы ко рту и впились в него с таким страстным нетерпением, какое, наверное, предшествует новому желанию прежде, чем успевает зафиксировать отключённое сознание. 

 

– Я хочу, – прошептала женщина. – Хочу! Слышишь?

Она целовала меня. Её губы оббегали моё тело с такой быстротой, как будто им было нипочём любое пространство. И хотя всё, что я мог принести на алтарь её ненасытности, было принесено, не откликнуться на этот зов я не мог, как не может сытый не протянуть голодному, оставшийся после трапезы, кусок хлеба.
 

– Я хочу! – настаивала она. – А ты?

– Я тоже, Эмманюэль. 

– Запомнил, – улыбнулась она.

– Это самое лёгкое, из всего, что было сегодня ночью. 

– Запомнил! – повторила она с вызовом и с вызовом же добавила: – И не забудешь! Это я тебе обещаю.

Collapse )